Днем и вечером я рассказывала ей уже пройденные этапы, чтобы позволить открыть двери в те свои комнаты, где вход неприметен, а внутри хлам и пыль, говорила, что делать с монстрами, держала за руку, когда она стояла и смотрела в лицо бездны. И много чего ещё.
А я просто ощущала, как отдаю долг, и как буду отдавать его дальше.


А потом она ушла, а я осталась. И тут я увидела, что дальше делать мне.
И в очередной раз посмотрела в эту бездну, только уже без страховки. И не могу сказать, что совсем уж проиграла этот поединок, но не выиграла точно. Мне стало страшно.
Очень страшно.

Отдать наработанное десятью-пятнадцатью годами было и в четверть не так страшно, тогда я минут двадцать пострадала и согласилась устроить массовую зачистку внутри себя, будучи уверенной, что на место этого придёт что-то больше и лучше.
А здесь я понимаю, что всё, вызывавшее у меня лютую неприязнь, отторжение и желание держаться от этого подальше, идёт в мой дом, и я добровольно его впускаю, позволяя делать пространство общим и даже приветствуя. Парадокс в том, что это решение полностью осознанное и лучшее из возможных, а мои реакции порождены наваждениями, но деть-то я их никуда не могу и жрут они фактически все личные ресурсы. В связи с чем я и завтра проведу дома в постельке, что не есть хорошо, но, опять же, лучший из возможных вариантов.

Трудно меняться так, как пора уметь, ох, даже и не знаешь, в каких местах вдруг что вскроется. Я ведь считала, что мне вовсе не придётся с этим работать.
А что самое смешное, эти слова я уже слышала — от неё.
Сезон такой, ага.